Ох!

Когда-то давно, не на моей памяти, по-видимому, еще и родителей и дедов наших не было в мире, жил себе убогий мужчина с женщиной, а у них был одним один сын, да и тот не такой как надо: такой лодырь тот одинчик, что господи! Ни за что и за холодную воду не возьмется, а все только на печи сидит и просцем пересыпается. Уже ему, может, годів из двадцать, а он все без штанишек на печи сидит — никогда и не слезает; как подадут есть, то и ест, а не подадут, то и так обходится... Отец и иметь сокрушаются:

— Что нам с тобой, сыну, делает? Чужие дети своим родителям в помощь становятся, а ты только зря у нас хлеб переводишь!

Так ему не до того; сидит и просцем пересыпается... Журились-журились отец с матерью, а дальше иметь и говорит:

— Что ты таки, старый, думаешь с ним, что уже он к росту пришел, а такая недотепа — ничего делает не умеет? Ты бы его куда отдал, куда нанял, то, могло бы, его чужие люди почему выучили.

Посоветовались, отец и отдал его в портном учиться. Вот он там побыл дня три да и убежал; влез на печи — снова просцем пересыпается. Отец его побил хорошо, выругал, отдал в сапожника сапожничанию учиться. Так он и оттуда убежал. Отец снова его побил и отдал кузнечничает учиться. Так и там не побыл долго — убежал. Отец жалуется — что делает?

— Поведу, — говорит, — вражьего сына лодырь в другое царство; где найму, то найму, может, он оттуда не убежит. — Взял его и повел.

Идут и идут, долго ли, недолго ли, аж вошли в такой темный лес, что только небо и земля. Входят в лес, притомились немного; а там над тропинкой стоит обгоревший пенек; отец и говорит:

— Притомился я, сяду, отдохну немного.

Вот садится на пенек и:

— Ох! Как же я устал! — говорит.

Только это сказал, аж из того пенька — где не взялся — взлезает такой маленький дедушка, сам сморщенный, а борода зелена аж по колени.

— Что тебе, — питая, — мужское, нужно од меня?

Мужчина удивился: где оно такое чудо взялось? Да и говорит ему:

— Разве я тебя звал? Одчепись!

— Как же не звал, — говорит дедушка, — когда звал!

— Кто же ты такой? — питая мужчина.

— Я, — говорит дедушка, — лесной царь Ох. Чего ты меня звал?

— Но чур тебе, я тебя и не думал кликать! — говорит человек.

— Нет, звал, ты сказал: Ох!

— Но то я устал, — говорит человек, — да и сказал: ох!

— Куда же ты идешь? — питая Ох.

— Куда глаза глядят! — говорит человек. — Веду этого ребенка наймать, может, его чужие люди научат ума, потому что у себя дома что найму, то и убежит.

— Работы по найму, — говорит Ох, — у меня, я его научу. Только с таким условием: как выбудет год и придешь за ним, то когда познаешь его — бери, а не узнаешь — еще год будет служить у меня!

— Хорошо, — говорит человек.

Вот ударили по рукам, запили магарыч хорошенько, — мужчина и пошел себе домой, а сына повел Ох к себе.

Вот как повел его Ох, да и повел аж на тот свет, под землей, и привел к зеленому домику, камышом обтыканной, а в том домике все зеленое: и стены, и скамьи зелени, и Охова женщина зелена, и деть, сказано — все, все... А за наймиток в Оха нимфы — такие зеленые, как рута!..

— Ну, садись же, — говорит Ох, — наймитку, и попоїси немного!

Нимфы подают ему кушанье — и кушанье зелено; он попив.

— Ну, — говорит Ох, — пойди же, наймитку, дровишек вруби и наносы.

Наймиток пошел. Рубил ли, не рубил ли, и лег на дровишки и заснул. Приходит Ох — аж он спит. Он его взял, велел наносит дров, положив на дрова связанного наймита, поджег дрова... Сгорел наймит! Ох тогда взял пепелок, по ветру развеял, а один уголек и выпала из того пепла. Ох тогда и спрыснул живущою водой, наймит снова стал жив, только уже более проворный немного. Ох оп'ять велел дрова рубать — тот снова заснул. Ох поджег дрова, наймита сжег, пепелок по ветру развеял, углину спрыснул живущою водой — наймит снова ожил и стал такой красивый, что не есть лучшего! Вот Ох сжег его и в третий раз, и оп'ять живущою водой спрыснул углину — и из того ленивого парня и стал такой проворный и красивый казак, что ни здумать, ни згадать, разве в сказке сказать.

Вот выбыл тот парень год. Как вышел год, отец идет за сыном. Пришел в тот лес к тому пеньку обгоревшего, сел и:

— Ох!

Ох и вылез из того пенька да и говорит:

— Здоровый был, мужское!

— Здоровый, Ох!

— А чего тебе нужно, мужское? — питая Ох.

— Пришел, — говорит, — за сыном.

— Ну, иди, как познаешь — бери его с собой, а не познаешь — еще год будет служить.

Мужчина и пошел за Охом. Приходит к его дому; Ох взял вынес мерку проса, высыпал — сбежалось к бесу петухов!

— Ну, познавай, — говорит Ох, — где твой сын?

Мужчина дивився-дивився — все петухи одинаковы: друг в друга — не познал.

— Ну, — говорит Ох, — иди же себе, когда не познал, еще год твой сын будет служить у меня.

Мужчина и пошел домой.

Вот выходит и второй год; мужчина опять идет к Оха. Пришел к пеньку:

— Ох! — говорит.

Ох к его вылез.

— Иди, — говорит, — познавай! — Увив его в кошару — аж там сами бараны, один в один. Мужчина пізнавав-пізнавав — не познал.

— Иди себе, когда так, домой, твой сын еще год будет жить у меня.

Мужчина и пошел журячись.

Выходит и третий год. Мужчина идет к Оха. Идет и идет — аж ему навстречу идет дед, весь, как молоко, белый, и одежда на нем белая.

— Здоровый, мужское!

— Хорошего здоровья, деду!

— Куда тебя бог несет?

— Иду, — говорит, — к Оха выручат сына.

— Как именно?

— Так и так, — говорит человек. И рассказал потому белому деду, как он Охови отдал в работы по найму своего сына и с каким условием.

— Е! — говорит дед. — Плохо, мужское, долго он тебя будет водить!

— Но я уже, — говорит человек, — и сам вижу, что плохо, и не знаю, что его и делает теперь в мире... Вы ли, дедушке, не знаете, как мне моего сына вгадать?

— Знаю! — говорит дед.

— Скажите же и мне, дедушке-голубцу: я за вас целый возраст буду Бога молит! Потому что все-таки какой он не был, а мой сын, своя кровь!

— Слушай же, — говорит дед. — Как придешь к Оха, он тебе выпустит голубей, то ты не бери никакого голубя, только бери того, которое не будет есть, а сам себе под грушей будет сидеть и оскубатиметься: то твой сын!

Подякував мужчина деду и пошел. Приходит к пеньку.

— Ох! — говорит.

Ох и вылез к его, и повел его в свое лесное царство. Вот высыпал Ох мерку пшеницы, созвал голубей. Назлиталось их такая сила, что господи, и все один в один.

— Познавай, — говорит Ох, — где твой сын! Познаешь — твой, а не познаешь — мой.

Вот все голуби едят пшеницу, а один сидит под грушей, сам себе надулся и оскубається. Мужчина и говорит:

— Вот мой сын!

— Ну, угадал! Когда так, то бери.

Взял, перебросил того голубя — стал из его такой красивый парень, что лучшего и в мире нет. Отец обрадовался очень, обнимает его, целует... Совету оба!

— Ходим же, сыну, домой.

Вот и пошли.

Идут дорогой да и разговаривают: отец расспрашивает, как там в Оха было; сын рассказывает; то опять отец рассказывает, как он бедствует, а сын слушает. А дальше отец и говорит:

— Что же мы теперь, сыну, робитимем? Я беден и ты беден... Служил ты три года, и ничего не заработал!

— Не сокрушайтесь, папе, все в порядке будет. Глядите, — говорит, — здесь будут охотиться за лисами панычи, то я перевернусь борзой и поймаю лису, то панычи меня будут покупать у вас, то вы меня продайте за триста рублей, только продавайте без ретязя, вот у нас и деньги будут, разживемся!

Идут и идут, аж там на опушке леса собаки гоняют лису, так гоняют, так гоняют, лиса не убежит, борзая не догонит. Сын в настоящий момент опрокидывается борзой, догнал ту лису, поймал. Панычи выскочили из леса.

— Сие твоя борзая?

— Мой!

— Хорошая борзая! Продай его нам.

— Купите.

— Что тебе за его?

— Триста рублей без ретезя.

— Зачем нам твой ретязь — мы ему позолочен зробим. На сто!

— Нет.

— Ну, бери все деньги, давай борзой. — Одличили деньги, взяли борзую — давай полювать. Выпустили ту борзую опять на лису. Он как погнал лису, то погнал аж в лес, и перевернулся парнем и опять пришел к отцу.

Идут и идут, отец и говорит:

— Что нам, сыну, этих денег, — только что хозяйством завестись...

— Не сокрушайтесь, папе, будет еще. Здесь, — говорит, — панычи будут ехать по перепелке с соколом: то я перевернусь соколом, то они меня будут покупать, то вы меня продайте снова за триста рублей без шапочки.

Вот идут полем, панычи выпустили сокола на перепела; так сокол гонится, а перепел убегает: сокол не догонит, перепел не убежит. Сын перевернулся соколом, так сразу и насел на того перепела. Панычи увидели.

— Это твой сокол?

— Мой.

— Продай его нам.

— Купите.

— Что тебе за его?

— Как дадите триста рублей, то берите себе сокола, только без шапочки.

— Мы ему парчову сделаем...

Поторгувались, продал за триста рублей. Вот панычи пустили того сокола за перепелку, а он как полетел, да и полетел, и перевернулся парнем и опять пришел к отцу.

— Ну, теперь мы разжились немного, — говорит отец.

— Постойте, папе, еще будет. Как будем, — говорит, — идти через ярмарку, то я перевернусь конем, а вы меня продавайте: дадут вам за меня тысячу рублей; только продавайте без недоуздка.

Вот подходят к местечку там, что ли, — аж ярмарка. Сын перевернулся конем — и такой конь, как змей, и приступит страшно! Отец ведет того коня за недоуздок, а он так гарцует, копытом землю выбивает! Здесь понаходилось купцов — торгуют.

— Тысячу, — говорит, — без недоуздка, то и берите!

— Но зачем нам этот недоуздок, мы ему серебряную позолоченную уздечку сделаем! — Дают пятьсот.

— Нет!

А это подходит цыган слеп на один глаз:

— Что тебе, мужское, за коня?

— Тысячу без недоуздка.

— Ге! Дорого, батю: возьми пятьсот из недоуздком!

— Нет, не рука, — говорит отец.

— Ну шестьсот... бери!

Как взял тот цыган торговаться, как взял — так человек и шага не спускает.

— Ну, бери, батю, только из недоуздком.

— Э, нет, цыгане, недоуздок мой!

— Мужское хороший! Где ты выдал, чтобы коня продавали без уздечки? И передать никак...

— Как хочешь, а недоуздок мой! — говорит человек.

— Ну, батю, я тебе пять рублей накину, — только из недоуздком.

Мужчина подумал: недоуздок которых там трех гривен достойный, а цыган дает пять карбованцев. Взял и отдал. Запили магарыч; мужчина пошел, взяв деньги, домой, а цыган — на коня да и поехал. А то не цыган, то Ох перевернулся цыганом.

Тот конь несет да и несет Оха — выше деревья, ниже тучи... Вот спустились в лес, приехали к Оха; он того коня поставил на степи, а сам пошел в дом.

— Не убежал-таки от моих рук, вражий сын! — говорит женщине.

Вот в обеденную пору берет Ох того коня за повод, ведет к водопою, к реке. Только что привел к реке, а тот конь наклонился пить — да и перевернулся окунем, да и поплыл. Ох, недолго думавши, перевернулся и себе щукой и давай хаются за тем окунем. Так вот что нагонит, то окунь оттопырит пірця и хвостом вернется, то щука и не возьмет... Вот вот она догонит и:

— Окунек, окунек, вернись ко мне председателем, поговорим с тобой!

— Когда ты, кумонько, хочешь балакать, — говорит окунек щуке, — то я и так слышу!

Но это что нагонит щука окуня и:

— Окунек, окунек, вернись ко мне председателем, побалакаєм с тобой!

А окунек оттопырит пірця и:

— Когда ты, кумонько, хочешь, то я и так слышу!

Долго гонялись щука за окунем — да нет! А это выплывает тот окунь на берег — аж там царица шмаття стирает. Окунь перевернулся гранатовым перстнем в золотой оправе. Царевна и увидела, да и подняла тот перстень из воды. Приносит домой, хвастается:

— Какой я, папуле, красивый перстень нашла! — Отец любуется, а царевна не знает, на какой его и палец надеть: такой красивый!

Когда это через какое-то там время доложили царю, что пришел купец. (А то Ох купцом перевернулся). Царь вышел:

— Что тебе нужно, старичок?

— Так и так: ехал я, — говорит Ох, — кораблем по морю, вез в свою землю своему царю перстень гранатовый да и упустив тот перстень в воду... Не нашел ли никто из ваших?

— Нет, — говорит царь, — моя дочь нашла.

Позвали ее. Ох как узявсь ее просит, чтобы отдала, потому что мне, говорит, и в мире не жить, как не привезу тот перстень! Так она не отдает, да и только! Здесь уже царь вступал:

— Оддай, — говорит, — дочко, а то через нас будет несчастье мужчине, отдай! — А Ох так просит:

— Что хотите, да и берите у меня, только отдайте мне перстень!

— Ну, когда так, — говорит царевна, — то, чтобы ни тебе, ни мне! — да и бросила тот перстень на землю...

Тот перстень и рассыпался пшеном — так и порозкочувалось по всему дому. А Ох, недолго думавши, перевернулся петухом и давай клевать то пшено. Клював-клював, все поклював... А одна пшонина закатилась под ноги царевне, он той пшонини и не съел. Как поклював, и в окно и вылетел себе прочь, да и полетел себе...

А из той пшонини перевернулся парень — и такой красивый, что царевна как увидела, так и влюбилась сразу, но так искренне просит царя и царицы, чтобы ее отдали за него:

— Ни за кем, — говорит, — я счастлива не буду, а за ним мое счастье!

Царь долго морщился, что за простого отдает свою дочь, а дальше посоветовался царь, взяли их благословили и подружили, такую свадьбу произвели, что весь мир сзывали. И я там был, мед-вино пил, хоть в роте не было, а по бороде текло — тем она у меня и побелел!