Никифорово чудо

Давно это было. На берегу Белого моря в одной рыбацкой деревушке жили три брата, два старших были женаты, а младший — холостой. Однажды осенью братья выехали на тоню. Приехали, заметали невод, пришло рыбешки совсем немного — на две ухи. Разожгли на берегу моря костер, подвесили котел, сварили уху. А дело было уже к вечеру, скоро на ночлег укладываться. Истопили избушку, зажгли плошку с тресковым жиром и начали рассказывать разные истории. Вдруг за окном кто-то говорит:

— Развязать ли?

Бывали случаи, когда рыбаки друг другу дверь подпирали, завязывали, чтобы первыми выехать на промысел. Братья и отвечают:

— Развяжи, мил человек, развяжи.

Прошло немного времени, старший брат вышел, посмотрел — дверь не подперта, и лег спать. Наутро встали, подошли к вешалам, на которых невод сушился, а невода-то и нет.

Весь невод размотан на нитки, нитки смотаны в моточки, а груз и поплавки положены вместе.

— Что за ерунда такая? — говорят братья. — Никогда такого не бывало!

Ну, делать нечего, погоревали-погоревали — как без рыбы домой поедешь, — а второго невода нет. С утра пошел дождь, к полудню прояснилось, появилось солнце, и пошли братья грибы собирать. Вечером судят-рядят меж собой:

— Что будем дальше делать?

Вдруг за окном опять кто-то говорит:

— Связать ли?

Братья в один голос:

— Свяжи, мил человек, свяжи!

Не спится братьям. Утром ни свет ни заря поднялись, пришли к вешалам, а на вешалах лежит новенький невод, будто с иголочки. Выехали на тоню, заметали этот невод, и, когда стали подтягивать его к берегу, оказалось, что невод полон рыбы. Целый день провозились братья, высачивали рыбу из мотни, а к вечеру, уставшие, говорят:

Ну и чудо, такого еще не бывало. На день невод развязали, на второй развязали, а рыбы никогда столько не было!

Провозились братья и второй день с рыбой — пока солили, домой отвозили. Вот дома все отдохнули, и говорят старшие братья младшему:

— Ты, Петр, у нас холостой, сходи-ка поищи другое чудо — Никифорове. Люди говорят, что это чудо — так чудо.

Петр помылся в бане, взял пару белья, кружку, хлеба краюшку и отправился в путь-дорогу. Шел он, шел, близко ли, далеко, низко ли, высоко — уже несколько дней идет. Подходит к одному местечку и видит около дороги шалаш, у шалаша стоит молодой человек, лет двадцати пяти, а несколько стариков — кто зябь пашет, кто солому убирает, а кто картошку копает.

— Здравствуй, мил человек, — говорит Петр.

— Здравствуй, далеко ли путь держишь?

— Да вот, Никифорово чудо ищу, не знаешь ли о нем?

И рассказал, как ловил с братьями рыбу.

— Слыхать — слыхал, но не знаю, где этот Никифор, — ответил молодой человек.

Повернулся к старикам и говорит:

— Ну, сынки, давай, давай, пошевеливайтесь!

«Что за ерунда? — думает Петр. — У стариков огромные бороды, а он их сынками называет?»

— Ну что ж, раз вы поведали мне свою историю, — говорит молодой человек, — то и я о себе расскажу.

— Отец мой был купец, жил в городе. Мать рано померла, женился он на второй, но мачеха была женщина добрая, хорошая. Я уже ходил последний год в гимназию, и вот один раз иду по улице, по которой раньше ни­когда не ходил, смотрю — на подоконнике сидит де­вушка, такая красивая, я и подумал: «Как бы мне с этой девушкой познакомиться?» Вдруг догоняет она меня и говорит:

— Вы хотели со мной познакомиться? Пойдемте! Пошли. Недалеко от города была небольшая избушка.

Подходим к этой избушке, она вбегает туда первая, и как только я подошел к двери, она взяла уздечку и ударила меня между плеч:

— Был молодец — стань жеребец!

И превратился я в коня. Она меня взнуздала, оседлала, вскочила и давай гонять. Ездила, ездила, пока пена с меня не стала падать, приехала в поле, вдернула повод уздечки в кольцо на дереве, а сама свалилась на травку отдыхать. Только я обсох, она подошла, выдернула из кольца повод, сняла седло, сняла уздечку и ударила меня снова.

— Был жеребец — стань молодец!

— Я подхватил свои книжечки (дело-то было к вечеру) и пошел домой. Пришел домой грустный, печальный. Мачеха спрашивает:

— Что с тобой, Иван?

— Да так, голова болит.

На второй день снова иду к этой избушке, так и тянет меня туда. Прихожу, она меня уже поджидает. Взяла уздечку, ударила:

— Был молодец — стань жеребец!

— Я превратился в коня. Оседлала она меня и опять поехала. На этот раз еще дольше ездила, с меня уже хлопьями пена сваливается. Приехала, вдернула повод уздечки в кольцо на дереве, выше прежнего, у меня передние ноги чуть до земли достают. Только я обсох, выдернула она повод из кольца, сняла седло, уздечку, ударила меня между плеч:

— Был жеребец — стань молодец!

Я опять стал человеком. Прихожу домой, мачеха говорит:

— Что-то неладное с тобой, Иван, творится.

— Да ничего, мама, ничего, — отвечаю ей.

Проспал ночь, на следующий день снова иду к этой избушке. Прихожу, а она уже поджидает. Ударила уз­дечкой, превратила из молодца в жеребца, оседлала и поехала. Ездила, ездила, пока меня в пену не сбила. Опять вдернула повод уздечки в кольцо. Постоял я, обсох, выдернула она повод из кольца, ударила между плеч:

— Был жеребец — стань молодец!

Пришел я домой, свету белого не вижу. Мачеха говорит:

— Ты от меня что-то скрываешь.

Тогда я рассказал ей все как было, а она и говорит:

— Дам я тебе двенадцатый огарочек святочной свечи. Завтра придешь в избушку, она тебя не заметит. Возьми уздечку, ударь ее и скажи: «Была девица — стань кобылица».

Пришел я в избушку, а вскоре и она является. Я взял уздечку, ударил ее:

— «Была девица — стань кобылица».

Оседлал, вскочил и поехал. Ездил, ездил, приехал ма то же место, вдернул повод в кольцо, а сам свалился на траву. Через некоторое время приходят ее сестры. Посмотрели, догадались в чем дело.

Как только она обсохла, я выдернул повод из кольца, снял седло, уздечку, ударил:

— Была кобылица — стань девица!

Превратилась она в девушку и побежала домой.

На второй и третий день повторилось то же самое. И опять ее сестры пришли.

Надо найти двенадцатый огарок святочной свечи. Если не найдем, то он вечно будет ездить на ней, как на лошади, — говорят сестры.

Искали, искали — не нашли: этот огарок у меня был. Тогда, говорят они, надо его попросить: «Мил человек, отпусти нашу сестру, за это мы дадим тебе такую вещь, которая тебе никогда не даст состариться».

Подумал я: «Три дня на ней поездил — хватит».

Принесли они полотенце и говорят:

— Вот как станет тебе двадцать пять лет, умойся, утрись этим полотенцем — и будешь всегда таким же.

— Вот потому я сейчас молодой, хоть мне девяносто лет.

— Когда пойдешь обратно, расскажи, что случилось с Никифором, какое его чудо.

Идет Петр дальше, прошел много сел, деревень, у кого ни спросит про Никифорово чудо — никто не знает. Шел, шел, видит — стоит дом, возле дома — яблоня, под яблоней — кровать, на кровати человек лежит. Петр подходит:

— Здравствуй, добрый человек!

— Здравствуй, здравствуй, далеко ли путь держишь?

Рассказал Петр, как ловил с братьями рыбу и что с ними случилось, и теперь идет искать Никифорово чудо.

— Слыхал я о нем, но где было — не могу сказать. Если хочешь, расскажу тебе свою историю.

У отца моего, человека небедного, была одна при­чуда. Если рождался сын, то он отдавал его в мужской монастырь, под наблюдение монахов, и никуда его из монастырских стен не отпускали. Отдал он и меня. Жил я в келье монастырской, учили меня монахи грамоте, а больше я ничего не видал и ни о чем не знал. Как исполнилось мне восемнадцать лет, надумал отец меня женить. Обвенчали нас с невестой в церкви, устроили пир, а я с него и убежал. Ночь пробегал, вторую и третью. Рассердилась на меня жена, сходила к бабке-колдунье, принесла какой-то прут и говорит:

— Не хочешь быть мужем — так будь кобелем!

Ударила меня этим прутом и превратила в огром­ного пса. Бегал я, бегал, прибежал в соседний город, а там беда. Повадился в этот город ходить медведь, и никто его убить не может. Каждую ночь должны медведю по одной девушке на съедение отдавать. Пал жребий на дочь князя. Посадили ее в тын, нагнали туда собак — может, испугается медведь — и меня с ними. Я всех собак выгнал и остался один с княжеской дочерью. Ровно в полночь вваливается через тын медведь. Я схва­тил его за загривок и выбросил. И так во второй раз, и в третий. Больше медведь не появлялся. Тут стража, которая все это видала, повела меня в княжеские палаты, и зажил я припеваючи. Но узнала откуда-то жена, где я и как хорошо со мной обходятся, пришла и говорит:

— Отдайте, это мой пес!

А я упираюсь, не иду. Тогда она рассердилась и опять ударила меня прутом. Я из пса превратился в селезня. Ну, коли селезень — то летать надо. Я и уле­тел. Тут началась охота на птиц, кто силками ловит, кто стреляет. Попал я в силки, и принесли княжеские слуги меня во дворец. Посмотрел князь на селезня, посмотрел — и вдруг об пол бросил.

— Был селезень — стань молодец!

И стал я снова человеком. Тут князь рассказал, что был заколдован, превращен в медведя. И не брали его ни пуля, ни стрела. И только тогда он мог избавиться от колдовства, если кто его осилит.

— Выбросил ты меня через тын и этим спас, — сказал князь.

Распрощался Петр со своим знакомым, пообещал на обратном пути рассказать о Никифоровом чуде.

Идет он дальше, а дело уже к зиме. Как-то при­ходит в одну деревушку, в окнах уже огоньки горят, лучину жгут.

— Не пустите ли, хозяева, переночевать?

— Заходи, пожалуйста, ночуй.

Рассказал Петр хозяину свою историю и что ищет он Никифорово чудо, которое больше их чуда.

— А Никифор-то буду я! Ну что ж, будем ужинать, а потом ты обо всем и узнаешь.

Было мне лог сорок, говорит Никифор, — зани­мался я охотой, ставил пасти, ловушки, силки. Од­нажды осенью решил пойти проверить, что попало. Табаку я не курил, ни кремня, ни огнива с собой не взял, собирался быстренько обернуться. Обошел все силки, ловушки — пусто, ни птицы, ни зверя. Никогда такого не бывало. Стало уже темнеть, пошел я домой — и никак не могу найти дороги. Больше тридцати лет ходил по этому лесу, а тут выйти никак не могу. Совсем уже стемнело. Забрался я на большую ель, посмотрел — в полуверсте горит огонек. Подхожу — сидит у костерка старичок.

— Мил человек, разреши, пожалуйста, у огня погреться.

— Ладно, грейся. Но что ты за это мне дашь?

— А что ты просишь?

Было у меня в ту пору уже восемь сыновей. Он и говорит:

— Отпустишь на год сына своего ко мне работать? Думаю: «Ничего не случится, пущу старшего сына».

Согласился. Ночь грелся, а днем снова пошел искать дорогу. Хожу. И опять найти никак не могу. Пособирал ягод, поел. Пришел вечер, поднялся на дерево и вижу огонек. Подхожу, тот же старик у костра сидит. Он и говорит:

— Дай на год второго сына в работники, тогда разрешу погреться.

Подумал я, подумал и решил: «Отдам, не замерзать же тут ночью». А уже заморозок, снег выпал. И отдал я на год второго сына. Опять переночевал у костра. Днем ходил, ходил — никак не найти дороги.

Так прошли третий, пятый, восьмой дни. И отдал я всех сыновей на год в работу. На девятый день старик и спрашивает:

— Ну, кого теперь отдашь? Жену?

А я уже совсем отощал, на ягодах ноги не носят. Старик и говорит:

— Эх ты, мил человек, чего ты все просишь погреться у огонька, гордость тебя берет, попросил бы показать дорогу — и больше ничего.

— Пожалуйста, добрый человек, покажи мне дорогу.

— Ладно. Видишь пень?

— Вижу.

— Посмотри, около пня и дорога. Верно, у пня была дорога.

— Так вот, стань тут и стой. Покатятся самоходные сани, смотри, ни на первые, ни на вторые, ни на восьмые не садись, только на девятые!

Вот первые сани быстро пронеслись, а за ними вторые, четвертые, восьмые. Катятся девятые — я бух в них. А тут жена меня трясет:

— Да ты что, дурак этакий, чего бредишь? Посмотрел, посмотрел — а я дома на полатях! Вот какое чудо со мной было.

Переночевал Петр у Никифора, а наутро пошел домой. По пути зашел к своим знакомым, рассказал о Ники-форовом чуде. Пришел уже зимой, братья всю рыбу давно продали.

Так с тех пор и живут преспокойно в своем доме. Больше ничего с ними не случалось. Вот вам и Никифорове чудо!